Сегодня поговорим о словотворчестве в польском языке. Одним из ярчайших авторов неологизмов был Станислав Игнацы Виткевич, известный под псевдонимом Виткацы — художник, рисовальщик и фотограф, драматург и прозаик, философ, теоретик и критик искусства. Он родился 24 февраля 1885 года в Варшаве, а скончался как самоубийца 18 сентября 1939 года в деревне Езёры на Полесье (ныне территория Украины), узнав о вооружённом нападении Красной армии на Польшу.
Визионер, опередивший своё время, и одновременно беспощадно трезвый насмешник. Проницательность его суждений и катастрофические пророчества позволяют потомкам вновь и вновь открывать Виткацы заново. Он — один из немногих польских творцов, чьё значение в истории мирового искусства остаётся неизменным и не ослабевает.
Виткаций создавал множество неологизмов, соединяя псевдонаучные термины, такие как psychologizm, monadologia, с разговорной речью и вульгаризмами, формируя гротескный язык своих произведений. Примеры — sflądrysyn, brzuchacze zacygarzone, а также словесные игры. Всё это служило обнажению кризиса ценностей и хаоса реальности, который он ощущал. Его неологизмы часто опирались на полонизацию германизмов, смешивали стили, создавали новые слова и становились инструментом провокации и разоблачения абсурдов эпохи.
О том, в чём заключается новаторский вклад Виткацы и каково значение создания неологизмов вообще для польского языка, рассказывает профессор Томаш Бохеньски из Лодзинского университета — выдающийся знаток польских диссидентов модернизма, литературовед, автор монографии «Чёрный юмор в творчестве Виткацы».
Томаш Бохеньски: Прежде всего — в том, что этот язык не принадлежит исключительно своему времени, он жив и сегодня. Кто-то когда-то изобретал новые выражения, новые определения, новую мелодию языка — и она дошла до наших дней. Язык той эпохи, если смотреть на него с современной перспективы, во многом уже состарился. А изобретение нового языка — это словно разговор с поздним внуком, с будущим адресатом, который придёт уже после автора.
Стоит признать, что и сегодня не все понимают неологизмы Виткацы: их приходится расшифровывать, а иногда даже заново придумывать для них собственное значение или интерпретацию. Можно ли встретить эти слова в живом разговорном языке — так, чтобы их цитировали и употребляли не только учёные, но и обычные люди? С этим вопросом я обратилась к профессору Юзефу Олейничаку из Института полонистики Силезского университета.
Юзеф Олейничак: Скорее всего, нет. Думаю, причина здесь довольно простая: Виткацы в Польше популяризируется недостаточно. Многомерность его писательства и его деятельности в целом в общественном восприятии во многом вытеснена.
В результате, если эти неологизмы, странные выражения, причудливые стишки Виткацы не читают, они и не могут проникнуть в повседневную социальную коммуникацию. При этом я вижу другую, более общую тенденцию: мы всё чаще говорим языком поп-культуры. Кино сегодня обладает огромной силой — отдельные кинематографические фразы входят в польский язык и начинают в нём жить. А вот язык высокой литературы, как мне кажется, звучит всё реже и реже.
Известно, что Виткацы выступал против бездумных заимствований, хотя сам охотно обращался к английскому, французскому, русскому и немецкому языкам и свободно ими владел. Можно ли считать современное словообразование — в частности польско-английские гибриды, широко распространённые в интернет-жаргоне, — продолжением виткацевской традиции создания неологизмов? Речь идёт о так называемом Ponglish, когда английские слова полонизируются или встраиваются в польские фразы.
Томаш Бохеньски: Я в этом сомневаюсь. Подобные явления — это, скорее, форма колонизации польского языка английской стихией. Впрочем, это касается не только польского — так происходит со многими языками. У Виткацы ситуация была, по сути, противоположной. Если он сталкивался с иноязычным понятием, то любой ценой искал для него польский эквивалент — польскую форму, польскую идею, — и создавал её, опираясь на собственный культурный корень, на ту традицию, из которой мы происходим. Потому что когда мы без размышлений заимствуем слова из другого языка и не перерабатываем их, мы тем самым разрушаем их метафорическую ценность. Эти слова существуют как метафоры внутри чужой языковой системы. И только их преобразование делает их функциональными и живыми в польском языке.
Виткацы вырывал слова из их привычного контекста, разбирал их на слоги, а затем соединял с другими, создавая необычные и неожиданные сочетания. Однако некоторые критики упрекали писателя в «искажении» польского языка. Профессор Юзеф Олейничак придерживается иного мнения.
Юзеф Олейничак: Языковое новаторство Виткацы вовсе не заключалось в разрушении языка. Напротив, оно было очень глубоко укоренено в традиции польского языка и расширяло его выразительные возможности. Для сравнения: футуристы примерно в то же время совершали иную революцию — они разрушали, низвергали памятники, сжигали их и выбрасывали на свалку. Виткацы же шёл другим путём.
Я попросила профессора Томаша Бохеньского привести примеры наиболее ярких и выразительных неологизмов Виткацы.
Томаш Бохеньски: Мне очень нравятся некоторые говорящие имена, которые у Виткацы всегда наполнены смыслом. Так, например, один священник, который — несмотря на упадок религии — всё ещё пытается убеждать людей в религиозных ценностях, носит имя Wypsztyk. Вообще само слово „wypsztykać” — «выпихнуть», «вытолкать» что-то — относится к числу характерных для него языковых находок. Есть и другие удачные примеры — скажем, „gwazdrać”: так Виткацы обозначает небрежную, неряшливую речь и такое же поведение, которые подменяют собой глубокое понимание какой-то проблемы. Или ещё слова „fastrygulstwo” и „gnypalstwo” — это виткацевские обозначения очень близких по смыслу явлений. Речь идёт о действиях, при которых мы не улавливаем сущности вещей и совершаем нечто эстетически грубое с тем, что требует тонких и точных инструментов. И в этом, по сути, заключается смысл языка — говорить точно, ясно или интересно вместо того чтобы болтать ни о чём.
Учёные всё активнее стремятся вернуть интерес польской молодёжи к творчеству Виткацы, организуя специальные встречи и дискуссии, посвящённые его произведениям.
Юзеф Олейничак: В основе этой идеи было простое предположение: пусть молодые говорят с молодыми. Мне удалось заинтересовать Виткацы студенческую группу — а поскольку они молоды, они читают быстрее и читают больше. И, признаюсь, в некоторых дискуссиях они начинают рассуждать о Виткацы с неожиданной и даже тревожной для меня мудростью. Я думаю, что Виткацы сегодня необычайно актуален. Мы с Томеком обсуждали это неофициально, за столиком, и Томек в итоге очень убедил меня в том, что Виткацы — по-настоящему крупный писатель и выдающийся художник, способный откликаться на те тревоги и страхи, которые мы переживаем в современном мире. Он действительно помогает — по крайней мере, мне так кажется.
В эпоху визуальной культуры и определённой девальвации слова почему, на ваш взгляд, стоит вернуться к словотворчеству Виткацы — художника языка, создававшего новую языковую ткань, новое качество, новые смыслы и даже новые эмоции в польской речи?
Томаш Бохеньски: Надо помнить, что Виткацы работал не только со словом — он активно пользовался и изображениями, умел рассказывать с помощью образов, а этому тоже нужно учиться. Портретная форма была, по сути, его повседневной работой — как в живописи, так и, как он сам говорил, в «рисовании gęb innych», то есть чужих лиц. Но есть и другой, более важный момент: если мы не умеем рисовать, мы не сможем рассказать о себе образами. А рассказать о себе — как говорит писатель Веслав Мысьливски — и есть сущность человеческого существования.
***
А сейчас еще ряд интересных примеров неологизмов и языковых приёмов Виткацы.
Виткацы создавал псевдонаучные термины, соединяя уже существующие, в том числе заимствованные из философии, чтобы наделить их новым, гротескным смыслом. Примером может служить выражение: Materializm biologiczny autora tej sztuki. В переводе: «биологический материализм автора этой пьесы».
Виткацы очень любил играть со словами и звуками. Он соединял их в странные, на первый взгляд почти бессмысленные, но цепляющие формы — например, babomatriarchat, — и нередко записывал слова так, как они звучат, подхватывая интонации детской речи.
Для его языка были характерны и полонизированные немецкие слова. Сегодня нам знакомо слово kac (похмелье), но Виткацы пользовался формами, более близкими к оригиналу, а выражение kociokwik — полонизированное Katzenjammer — стало популярным уже позже, во многом благодаря таким же языковым экспериментам.
Но эти неологизмы были для него не просто забавой. С их помощью Виткацы говорил об абсурде, о моральном и духовном кризисе, о хаосе своей эпохи. Он сознательно смешивал высокое с грубым, серьёзное — с нелепым, чтобы встряхнуть читателя и заставить его задуматься. Так рождался его особый язык — ироничный, острый и очень живой, через который он пытался выразить человеческие тревоги.
Автор передачи: Ирина Завиша
Слушайте передачу в прикреплённом файле.