Я пригласила в студию учёную из Варшавского университета, доктора гуманитарных наук, языковеда Ольгу Лесицку, которая специализируется на этой теме и исследует процессы и явления, связанные с языковыми заимствованиями, в том числе в русскоязычных экономических текстах. А это означает, что в нашей беседе будет много пространства для интересных сравнений.
Госпожа доктор, в своих исследованиях Вы изучали англоязычные заимствования в российских экономических журналах. Наблюдаем ли мы аналогичные процессы и в польском языке? Использует ли польская экономическая терминология англицизмы в той же степени, что и русскоязычная?
Ольга Лесицка: Отвечая на ваш вопрос, скажу так: я уже очень давно изучаю англоязычные заимствования в русскоязычных экономических текстах, и это даёт возможность проследить изменения, происходящие прежде всего в самих текстах. Разумеется, этот анализ можно было бы расширить и на уровень дискурса, но я бы всё же предпочла сосредоточиться именно на текстах. Если сравнивать с польским языком, то, разумеется, я фиксирую эти англицизмы: они присутствуют в русскоязычных текстах, однако я также исследую их происхождение. Приходят они, конечно, из английского языка — причём не столько из его национального варианта, сколько из его глобальной разновидности. Ведь сегодня английский фактически стал своего рода современной латынью, практически всё приходит к нам и функционирует в этой информационной сфере именно на английском языке. В целом сам процесс заимствования несколько изменился. Раньше заимствованные термины воспринимались в своей исходной, иностранной форме и с исходным значением. Сейчас же язык в определённой степени специализировался, и на первый план выходит тенденция к созданию кальк. Появилось множество интересных терминов, которые необходимо переводить на русский и польский языки. Они действительно переводятся — это так называемые структурные семантические кальки. Именно поэтому на рубеже веков, в период трансформации, появились такие заимствования, как „terapia szokowa” («шоковая терапия») и „przegrzanie gospodarki” («перегрев экономики»). Разумеется, все эти понятия пришли из экономической теории, развивавшейся на Западе, и сегодня эти термины функционируют как в русском, так и в польском языках.
Ольга Лесицка в студии зарубежной службы Польского радил.
Можно ли сказать, что современные изменения в языке экономики отражают более широкие экономические и социальные трансформации в России и Польше после 1990-х годов?
Ольга Лесицка: Да, конечно. Всё, что происходит в жизни, находит отражение в языке, это естественно. Все явления, с которыми мы сталкиваемся, особенно если говорить о текстах в широком поле экономики — как об экономике как науке, так и о её практической реализации, то есть хозяйственной деятельности, — безусловно отражаются в языке. В чём это проявляется? Прежде всего — в определённых тенденциях. Это могут быть кризисы или, например, общественные дискуссии, скажем, о налоговых гаванях — „raj podatkowy” («налоговый рай»). Всё это, разумеется, фиксируется в языке. Если говорить о языковых тенденциях, то можно отметить, например, стремление к созданию терминов или псевдотерминов, которые сближаются с эвфемизмами, то есть смягчают содержание высказывания. И такие явления тоже находят отражение в языке. Отсюда появляются выражения вроде „za duże żeby upaść” («слишком большие, чтобы обанкротиться»), где смысл приходится додумывать. Или, например, „uspołecznienie strat” («обобществление убытков») и „prywatyzacja zysków” («приватизация прибыли»). Это тоже термины, которые в определённой степени смягчают содержание. Кроме того, мы имеем дело с наложением различных дискурсов: экономическая тематика может включать в себя социальные и политические элементы. Эти языки и регистры пересекаются и взаимно накладываются — и это тенденция, характерная как для русского, так и для польского языка.
Если сравнивать польский и русский языки, то сходны ли способы адаптации английских экономических терминов, или каждый из этих языков вырабатывает собственные стратегии их освоения?
Ольга Лесицка: Определённые различия всё же есть. Изучая заимствования, я, в частности, составляю своего рода словарь таких понятий, поскольку их значение не всегда очевидно. И при сопоставлении значений в русском и польском языках иногда выявляются расхождения. Более того, это нередко помогает точнее понять само явление. В русском языке, как правило, чаще используются кальки. То есть если речь идёт о переносном термине, авторы стараются сохранять близость к английскому оригиналу. В польском же языке такие единицы нередко функционируют в форме развернутых определений. Приведу пример — так будет понятнее. В русском языке есть понятие «безбилетник», тогда как в польском оно передаётся как „efekt gapowicza” («эффект безбилетника») или даже более развернуто: „podmiot który korzysta z dóbr lub usług w stopniu przewyższającym jego udział w kosztach ich wytworzenia” («субъект, который пользуется благами или услугами в степени, превышающей его вклад в покрытие затрат на их производство»). То есть формулировка оказывается значительно длиннее и менее прозрачной. Или, например, термин „anioł biznesu” («бизнес-ангел»), — который в польском может также передаваться описательно: как инвестор, чаще всего вкладывающий средства в стартапы в обмен, например, на долю в компании. Таким образом, различие заключается в том, что в польском языке пока сохраняется стремление разграничивать такие, условно говоря, более «сленговые» выражения и нейтральные, развернутые определения. Эти варианты могут функционировать параллельно — в этом и состоит одно из заметных отличий, которое я наблюдаю.
Есть ли примеры экономических понятий, заимствованных из английского, которые в польском и русском языках функционируют по-разному — например, имеют иную форму или значение?
Ольга Лесицка: Безусловно, такие примеры есть. Причём даже если речь идёт о кальке, её всё равно легко распознать, поскольку иногда она звучит немного непривычно, «не по-нашему». Например, появился такой термин, как „czarny łabędź” («чёрный лебедь»). Это довольно необычное выражение, пришедшее из книги Нассима Талеба, в которой он пишет об управлении в условиях кризиса, точнее — в условиях экономической неопределённости. Тем не менее для носителей языка этот термин звучит несколько чужеродно. Похожая ситуация с выражением „turkusowe zarządzanie”. Возможно, это связано с тем, что такие цветовые обозначения не являются для нас традиционными в данной сфере. В русском языке также используется аналогичная калька — «бирюзовое управление» (это горизонтальная структура: каждый, по сути, отвечает за себя. В отличие от вертикальной модели, здесь нет жёсткой иерархии — каждое подразделение имеет свои обязанности и несёт ответственность за выполнение собственных задач). Таким образом, мы видим оттенок чужеродности, несмотря на то, что он выражен словами нашего языка.
Вы также занимаетесь метафоричностью в языке экономики. Значит ли это, что в этом языковом поле есть место для метафоры, образности?
Ольга Лесицка: Как ни удивительно, метафор в экономическом языке становится всё больше. И это, опять же, влияние глобального английского языка, где таких метафор появляется всё больше. Каковы их источники и почему это происходит? Во-первых, в современной лингвистике, особенно в постструктуралистских направлениях, метафора рассматривается уже не просто как стилистический приём, а как способ мышления, способ восприятия реальности. Она стала очень распространённым и фундаментальным понятием. Кроме того, в мире постоянно происходит множество новых процессов, и их необходимо как-то называть. Это так называемые наблюдательные термины — мы именуем то, с чем непосредственно сталкиваемся. Поскольку эти явления далеко не всегда имеют чёткие и окончательно закреплённые определения, метафора оказывается удобным и эффективным инструментом для их описания.
Конечно, самое интересное — это примеры, не так ли?
Ольга Лесицка: Один из примеров происходит из биржевой терминологии. В русском языке он звучит как «прыжок дохлой кошки», а в польском — „skok martwego kota” («прыжок мёртвого кота»). Речь идёт о кратковременном росте цен на акции или активы, например криптовалюты, после резкого падения. На мой взгляд, это просто великолепное выражение — в том числе потому, что оно помогает легче запомнить само явление. Другой пример — это выражение „łapanie spadającego noża” («ловля падающего ножа»). Оно обозначает ситуацию, когда, несмотря на падение цен на рынке, находятся инвесторы, которые всё равно покупают активы — возможно, они чувствуют или знают, что цены затем снова вырастут. То есть, когда «нож падает», большинство боится, а кто-то всё же решается его «поймать». Есть и, например, такой термин, как стратегия „Lady Makbet” («Леди Макбет»). Это очень интересное сочетание разговорности и специального знания. Подобные явления — тоже заимствованная тенденция, не изначально свойственная нашим языкам. И это как раз показывает, как меняется язык экономики: в него всё активнее проникают такие элементы.
Автор передачи: Ирина Завиша