В этом выпуске поговорим о языке невербальном, языке каллиграфии. В прошлом каллиграфия в польских лицеях была среди важных предметов. «Искусство красивого письма является одинаково важным для всех состояний», — гласило школьное назидание. В одном из отчетов о выполнении учебной программы лицеев за 1808 г. отмечалось, что уроки каллиграфии давали возможность научить молодых людей «правильной посадке при письме и правильному держанию пера». «В качестве упражнений по письму учащимся диктовали отрывки из различных романов и сказок». В более ранних отчетах можно найти упоминания о том, что на уроках каллиграфии «учащихся в первую очередь знакомили с различными видами линий, из которых состоят буквы, показывали разнообразие этих букв и объясняли их деление на классы». Уделялось также внимание и «гармонии букв, поскольку благодаря ей письмо приобретает точность и красоту».
Наша сегодняшняя собеседница — кандидат наук Моника Марек-Луцка (dr Monika Marek-Łucka) — типограф, графический дизайнер и исследовательница истории письма. Она с увлечением рассказывает о типографике и каллиграфии как о языке визуального общения, а о письме — как о живом культурном явлении, которое нас формирует. Вместе с Анджеем Томашевским она стала соавтором книги „Littera Romana” — антологии текстов, выросшей из первого польского типографского журнала Litera. В своей художественной практике Моника исследует тонкие связи между тем, как выглядит письмо, как движется рука в момент письма и как текст существует сегодня — в мире новых медиа. А ещё она создаёт визуальные истории — как дизайнер, работающий с плакатами и книгами.
Фото с экрана, сделанное во время лекции Моника Марек-Луцкой о каллиграфии в Академии изящных искусств в Варшаве. Фото: И. Завиша
Каллиграфия кажется не только очень интересной областью искусства, но и чем-то особенно важным сегодня. В эпоху, когда мы почти всё пишем на компьютере и постепенно утрачиваем навыки ручного письма, может ли каллиграфия помочь нам развивать не только физические, но и интеллектуальные способности?
Моника Марек-Луцка: О каллиграфии стоит мыслить широко. С одной стороны, её можно понимать традиционно — как повторение, оттачивание уже существующих форм букв. Цель таких упражнений — например, улучшить собственный почерк. Часто это становится хобби, причём довольно демократичным: любой может взять прописи и попробовать следовать за мастером. Но с другой стороны, каллиграфия — это ещё и средство художественного выражения. И тогда дело уже не в простом повторении образцов. Напротив — эти образцы становятся отправной точкой, чтобы потом нарушить правило, выйти за рамки и найти собственный художественный язык: свой ритм, свой жест, свою интерпретацию буквы. Сами каллиграфы часто говорят об этом как о «мышлении формой буквы».
Каллиграфия часто ассоциируется с восточными культурами — Китаем, Японией. А есть ли что-то особенное именно в европейской каллиграфии? Как она развивалась, в чём её специфика?
Моника Марек-Луцка: Мне кажется, здесь дело не столько в моём личном мнении, сколько в том, о чём говорят исследователи. Письменная традиция Западной Европы — по сути, греко-римская — изначально имела прежде всего прагматический характер. И эстетика письма долгое время тяготела к читабельности: красиво написанными считались те тексты, где буквы чёткие, выверенные, позволяющие создать точную, «идеальную» копию рукописи. Но тогда возникает вопрос: где в этом эмоция? Где внутреннее содержание, художественность в современном понимании? И вот здесь, если мы ищем каллиграфию как искусство, как форму выражения, нам скорее стоит обратиться к великим восточным традициям — например, арабской или китайской. Скажем, арабская письменность с самого начала развивалась как визуальное воплощение божественного слова. Она служила для переписывания Корана, но при этом уже в своей основе несла художественное измерение — была не просто записью, а образом, формой священного текста. В Европе же это художественное измерение письма приходилось открывать заново. И, по-видимому, это произошло в тот момент, когда письмо перестало быть исключительно утилитарным инструментом — средством фиксации текста. Такой поворот связан с появлением типографии, печатного шрифта в эпоху Возрождения, на рубеже XVI–XVII веков. Тогда возникает интересный феномен — так называемые writing manuals, руководства по искусству красивого письма. Их создают выдающиеся мастера, такие как Тальенте или Палатино. Формально это учебники, но на деле — скорее книги для созерцания, для любования. Сегодня мы бы назвали их «альбомами на журнальный столик» — изданиями, где ценится изящество линии, фантазия формы, сам жест письма.Это время часто называют золотым веком западноевропейской каллиграфии. И, например, в работах венецианского мастера Тальенте заметно влияние Востока: Венеция XVI века была тесно связана с Византией, и это взаимодействие культур отразилось в самом понимании линии, орнамента, пластики письма — особенно в его интерпретации Cancellaresca.
Поясним, что это итальянский тип письма, который с XVI века использовался в папской канцелярии). А если говорить о современном развитии каллиграфии в Польше?
Моника Марек-Луцка: Здесь, как мне кажется, можно ответить в двух направлениях. С одной стороны — развитие каллиграфии как красивого письма, как транскрипции польского языка со всеми его особенностями. Польский язык в этом смысле довольно требовательный: диакритические знаки, «хвостики», «чёрточки», сложные сочетания букв, множество диагональных линий. Всё это делает польскую каллиграфию — именно как систему письма — достаточно сложной и интересной задачей. Здесь стоит вспомнить выдающихся мастеров, которые работали с этим языком и создавали каллиграфические решения для польской письменности. Например, Хенрык Сакверда, связанный с Силезией. В 1970-х он выигрывал международные конкурсы по проектированию шрифтов и был соавтором многих типографических решений. Он работал вместе с Романом Томашевским, который сыграл важную роль в развитии польской типографики и был связан с первым польским типографским журналом Litera . Сакверда блестяще решал формальные задачи, которые ставит транскрипция польского языка, и делал это на очень высоком художественном уровне. С другой стороны, если говорить о каллиграфии как о художественном жесте в польском искусстве, то здесь стоит назвать такие фигуры, как Францишек Старовейски. Он практиковал своего рода «театр рисунка», где в больших форматах соединял барочные завитки, орнаменты, флоральные мотивы и фигуративные элементы. Письмо и рисунок у него буквально растворяются друг в друге. Из вроцлавской школы я бы также упомянула моего любимого профессора — Эугениуша Гетa-Станкевича. Он был глубоко увлечён барочной эстетикой и пришёл к каллиграфии через эстетику гравюры. Для него характерна «гравюрная линия»: тонкое, почти волосковое начало штриха, затем его расширение и снова утончение — как живой след движения руки. В его работах линия словно не заканчивается, а продолжается в орнаменте, в развитии формы, в том, что в старой традиции называли «декором» или «развитием жеста». И если говорить о сегодняшнем дне, в Польше существует несколько направлений. Есть каллиграфы, работающие с крупным форматом, есть те, кто использует каллиграфический жест в перформативном искусстве. И одновременно продолжает развиваться классическая каллиграфия — практика, основанная на внимательном изучении традиционных форм и следовании за мастерами итальянского Возрождения и барокко.
Существуют ли сегодня в Польше инициативы, связанные с каллиграфией?
Моника Марек-Луцка: Уже в апреле в Катовицах состоится фестиваль каллиграфии. Это будет возможность для всех, кто интересуется этим искусством, увидеть вживую работы признанных международных художников. Но я бы хотела добавить ещё одну важную мысль. Каллиграфия в своём художественном использовании иногда может доводить письмо как средство передачи текста до состояния почти нечитаемости. Тогда утрачивается его базовая функция — быть носителем смысла. И всё же в этом есть свой смысл. Потому что, возможно, такая «нечитаемая» запись начинает передавать другие вещи — время, эмоцию художника, пространственные отношения, нечто, что выходит за пределы буквального текста. И мне кажется, это очень важно для современной, постмодернистской каллиграфии: происходит отход от традиционного понимания эстетики как «красоты приятной формы». Жест письма начинает открывать что-то большее. Иногда это возвышенность, иногда — тревога, потерянность, даже некая растерянность. В этом смысле каллиграфия становится похожей на абстрактную живопись: она может ставить зрителя в состояние вопроса — «на что я смотрю? что я вижу? что здесь изображено?». И, возможно, по отношению к такой каллиграфии уже не совсем уместно спрашивать: «что здесь нужно прочитать? что здесь написано?». Потому что речь идёт о восприятии того, что выходит за пределы буквального текста, о чтении между строк.
Автор передачи: Ирина Завиша
Слушайте передачу в прикреплённом файле.