Термином «Вторая великая эмиграция» в польской историографии называют масштабный исход поляков, произошедший после Второй мировой войны, с 1945 года. Он был вызван установлением коммунистического режима в Польше, потерей независимости (фактическим подчинением СССР) и перекраиванием границ. А лекция была посвящена послевоенной польской эмиграции как одному из ключевых культурных и интеллектуальных явлений XX века. Её автор, кандидат наук Якуб Осиньски из Университета Казимежа Великого в Быдгоще любезно согласился стать моим собеседником.
Якуб Осиньски с экземплярами эмигрантских изданий (в зале Польской академии наук в Варшаве). Фото: И. Завиша
Вторая Великая эмиграция — это чрезвычайно важное явление в истории Польши. Что делает этот эмиграционный опыт столь исключительным на фоне предыдущих волн эмиграции?
Якуб Осиньски: Вопрос о её «исключительности» можно ставить по-разному. Уже само название «вторая эмиграция» отсылает к первой — после Ноябрьского восстания, к которой послевоенные эмигранты XX века постоянно обращались, но с которой также вели полемику. Была ли она уникальным явлением? Безусловно — да. Я, как историк литературы, скажу так: мы не можем представить себе польскую литературу XIX века без «Пана Тадеуша» или третьей части «Дзядов». Оба этих произведения были созданы в эмиграции. Так же и в XX веке невозможно представить польскую литературу без таких фигур, как Чеслав Милош, Витольд Гомбрович, Казимеж Вежиньский, Ян Лехонь. Эти авторы сегодня, к счастью, занимают прочное и почётное место в нашем культурном сознании. Уже хотя бы поэтому эмиграция имела огромную культурообразующую роль. Но её значение не только в этом. Эмиграция выполняла также функцию своеобразного культурного архива — она сохраняла то, что не могло существовать и развиваться в стране. Это касалось как литературы — жанров, тем и мотивов, которые особенно в 1940–1950-е годы не могли появляться в Польше, — так и политической мысли. В эмиграции сохранялись политические традиции — например, народнические, крестьянские, социалистические, в том числе традиция Польской социалистической партии (PPS), но не в версии послевоенного режима Циранкевича или ранее Миколайчика, а как продолжение довоенной Польши. И хотя не все эти идеи реализовались в уже свободной Польше позже, сама эмиграция стала хранилищем этой памяти и опыта.
В каких формах эмиграционные центры в Париже и Лондоне поддерживали независимую политическую мысль и культурную жизнь за пределами страны?
Якуб Осиньски: В самых разных формах. Но, пожалуй, наиболее распространённой была пресса — периодические издания, журналы, которые выходили как в Париже, так и в Лондоне. В этом контексте невозможно не упомянуть парижский журнал Kultura («Культура») и Литературный институт, так же как нельзя обойти вниманием лондонские Wiadomości («Новости»). Уже сам этот факт показывает, насколько важную роль играли средства массовой информации в эмигрантской общественно-культурной жизни. Через эти СМИ предпринимались попытки влиять и на ситуацию внутри страны. Огромную роль играло также радио — прежде всего польская секция «Радио Свободная Европа». О масштабах его влияния говорит уже то, насколько активно его пытались глушить в Польше. Так же жёстко пресекались любые контакты с эмигрантской прессой и литературой — за это грозили реальные наказания. Всё это показывает, что независимая мысль, сохранявшаяся в эмиграции, доходила до страны, резонировала внутри неё и оказывала заметное влияние на внутреннюю ситуацию — пусть и в разные периоды по-разному. Тем не менее, это очень важное проявление эмиграционной культурной жизни.
Такие фигуры, как Ежи Гедройц или Витольд Гомбрович, жили за пределами Польши, но при этом оставались с ней в постоянном диалоге. В чём, на ваш взгляд, заключалась суть этого диалога?
Якуб Осиньски: В каждом случае это выглядело по-разному, но в целом речь шла о двусторонних отношениях. С одной стороны, эмиграция — прежде всего парижская среда, круг Литературного института — стремилась влиять на ситуацию в стране. С другой стороны, было бы важно, чтобы и страна каким-то образом «отвечала» на этот диалог, реагировала на то, что эмиграция направляла в Польшу. Особенно хорошо это видно на примере литературы. Представим себе положение писателя-эмигранта: к кому он обращается? К тем, кто остался в стране? К другим эмигрантам? Или, используя выражение Норвида, — к «позднему внуку»? Эта многослойность общения показывает, что речь вовсе не шла о простом диалоге. И это мы говорим только о сфере обмена информацией. Но существует ещё и уровень идей. У каждого политического лагеря, каждого писателя, каждого редактора были свои взгляды, и всё это накладывалось на общие трудности эмиграционного существования, которые осложняли этот диалог ещё больше.
Можно ли сказать, что эмиграционные круги создали альтернативную версию польской культуры, независимую от реалий ПНР?
Якуб Осиньски: Это сложный вопрос, потому что простой ответ на него может привести к упрощениям и даже к искажениям. В этом году мы отмечаем 50-летие выхода первого тома «Литературного дневника», издаваемого Союзом писателей в Лондоне. В 1976 году на его страницах была опубликована анкета под названием «Одна или две литературы?». Тогда, спустя 30 лет после окончания Второй мировой войны, задавались вопросом: можем ли мы ещё говорить о единой польской литературе, или же её пути — цензурированной, «внутренней» литературы и литературы эмиграционной — окончательно разошлись? Тогда, как и сегодня, невозможно было дать однозначный ответ. Мне кажется, и сейчас говорить об этой «полной независимости» эмиграционной культуры довольно рискованно. Безусловно, то, что создавалось в эмиграции, было свободно — прежде всего от институциональной цензуры. В этом смысле это была независимая культура. Но означало ли это полное отсутствие ограничений? Была ли эмигрантская аудитория свободна от ожиданий по отношению к своим авторам? Нет, конечно. Эти ожидания существовали. Поэтому речь идёт о сложной, многослойной системе взаимных влияний и зависимостей. И важно понимать, что эту «независимость» нельзя рассматривать в категориях «чёрное и белое».
А какую роль играла эмигрантская сатира? Я имею в виду творчество Мариана Хемара — одного из самых известных поэтов, автора множества песен для кабаре и не только.
Якуб Осиньски: Творчество Мариана Хемара довольно рано проникало в Польшу и было там известно — прежде всего благодаря «Радио Свободная Европа». Позднее оно получило ещё более широкое признание, особенно после 1990-х годов. Однако я хотел бы упомянуть и другую фигуру, занимавшуюся схожими темами — это комедиограф, сатирик, также львовянин Виктор Будзиньски, создатель довоенной «Весёлой львовской волны», который также оказался в эмиграции и сотрудничал с радио. Сегодня мы хорошо помним Хемара — он остаётся в массовом культурном сознании. А вот Будзиньски, практически забыт, и это вызывает сожаление. Эти две фигуры показывают, что эмиграционная культура не ограничивалась только высокой литературой, зачастую элитарными текстами поэзии. Помимо этого существовала и популярная культура, сегодня во многом ещё не исследованная, но крайне важная. Она выполняла важную интеграционную функцию в эмигрантской среде. Необходимо было каким-то образом объединять людей, создавать чувство общности. Потому что эмиграция имеет смысл только тогда, когда она является коллективным, общинным проектом, а не индивидуальным.
Существует ли сегодня наследие Второй Великой эмиграции в польской культурной и интеллектуальной жизни?
Якуб Осиньски: В культурной сфере — безусловно. Об этом сами эмигранты позаботились. Вопрос в том, сохраняется ли это наследие в идейно-политическом плане, уже сложнее. Многие сегодня охотно ссылаются — особенно по случаю различных юбилеев — на наследие парижского журнала Kultura, признаются, что в 1980-е годы читали её нелегально. Но сколько людей действительно читали её с пониманием? Для скольких эта политическая мысль тогда и сейчас действительно что-то значила? С этим открытым вопросом я, пожалуй, и оставлю наших слушателей.
Автор передачи: Ирина Завиша
Слушайте передачу в прикреплённом файле.