Инклюзивный, то есть, включающий язык и неисключающий язык на первый взгляд кажутся синонимами. Однако между ними есть различие, — объяснила профессор Маргарет Охиа-Новак из Университета Марии Кюри-Склодовской в Познани:
Маргарет Охиа-Новак: Включение, то есть приглашение всех участников и участниц коммуникации к разговору, к тому, чтобы они участвовали в том, о чём мы говорим. А этот инклюзивный язык должен быть эффективным для как можно большего числа социальных групп, различных социальных и идентификационных групп. Обычно мы говорим об инклюзивном языке, например, в контексте использования названий этнических групп, которые не будут их оскорблять. А язык не исключающий, так, это второй, — это такой язык, в котором мы минимизируем исключение, то есть не используем дискриминирующие слова, дискриминирующие нарративы. Например, не говорим о мигрантах в контексте войны, в контексте вторжений, в контексте нападений — с чем мы довольно часто можем столкнуться в СМИ. То есть мы минимизируем использование языка, который может оскорблять, унижать или задевать каких-либо людей или определённую социальную группу.
Вот такому способу общения, а также хорошему, вежливому и красивому польскому языку должны научиться не только люди, но и языковые модели, то есть, программы с искусственным интеллектом, которые умеют понимать, анализировать и создавать человеческий текст. Кандидат наук из исследовательского института «Научная и студенческая компьютерная сеть» Агнешка Карлиньска — одна из «тренеров» польских языковых моделей.
Агнешка Карлиньска: Если говорить о польском языке, польской культуре и польском обществе, у нас есть два семейства языковых моделей — семейство моделей PLUM, за которое, в частности, отвечала я, и семейство моделей BIELIK. Это две немного похожие инициативы, поскольку цель у них была одна и та же: во-первых, создать модели, которые действительно очень хорошо владеют польским языком, а во-вторых, знают польский контекст, польскую историю, польскую культуру и также разделяют и отражают польские ценности. То есть это действительно локальные модели, адаптированные к нашим специфическим потребностям. Таким образом, цель была схожей, но подход немного отличался. PLUM — это семейство моделей, создаваемое академическим сообществом при финансовой поддержке Министерства цифровизации, то есть, скажем так, модель финансирования была государственной. А с другой стороны — учёные из разных учреждений, которые создавали эту модель.Что касается модели BIELIK, то здесь подход был более общественным, идущим от инициативы снизу. То есть у нас была группа энтузиастов, которые действительно активно включились в создание этих моделей и получали поддержку Академического компьютерного центра Cyfronet AGH — прежде всего в плане вычислительных мощностей и непосредственно обучения моделей. Таким образом, это два разных подхода: один — более научный, но при этом ориентированный на то, чтобы модели можно было использовать в государственном управлении, то есть PLUM, поскольку его финансовой основой были средства Государственного казначейства, а значит, предполагалось и использование в государственных учреждениях. А в случае с семейством BIELIK целевая аудитория гораздо шире — фактически всё польское общество, включая бизнес, а не только государственную администрацию.
Агнешка Карлиньска также объяснила, зачем нужны отечественные языковые модели, если на международном рынке уже существуют мощные и широко используемые системы. По её словам, польские модели уступают им по масштабу и количеству выполняемых задач, зато в некоторых конкретных областях могут работать эффективнее — прежде всего благодаря хорошему знанию польского языка и местного культурного и общественного контекста. Вот что рассказала наша «тренер»:
Агнешка Карлиньска: Например, модель PLUM будет прекрасно создавать тексты разных официально-деловых жанров: отличные постановления, уведомления, протоколы. Она, например, довольно хорошо упрощает язык. Это новые компетенции, которым мы смогли научить эти модели, и в этом отношении они могут оказаться даже лучше самых крупных моделей. Правда, уметь делать всё они не будут. И ещё одно, второе преимущество заключается в том, что эти модели определённо лучше владеют польским языком. Зарубежные коммерческие модели обучались прежде всего на англоязычных текстах. Они знают практически все языки и способны отвечать на каждом из них, но иногда не распознают какие-то неестественные конструкции, языковые кальки, допускают небольшие ошибки, которые мы порой даже не замечаем и можем пропустить. Но если мы создаём много контента на польском языке, например рассылаем электронные письма сотням тысяч людей или даже просто большой группе людей, тогда эти языковые ошибки приобретают гораздо большее значение. Поэтому, если для нас действительно важна языковая корректность, если важно, чтобы модели знали польский культурный и общественный контекст и выполняли конкретные задачи — например, создавали официальные документы, — тогда стоит обратиться к польским локальным моделям. Есть и ещё один аргумент — вопрос суверенитета. Это понятие широко используется, но разные ситуации в последнее время показали, что модели могут довольно быстро исчезнуть. Так, например, какое-то время было с моделями Anthropic: в определённый момент их заблокировали, и люди за пределами США не имели к ним доступа. Поэтому стоит создавать локальные модели. Ведь в какой-то момент этот внешний «краник» может просто перекрыться, и мы останемся ни с чем. А многие системы сегодня уже основываются на искусственном интеллекте. Поэтому, как своеобразная резервная возможность, как backup, польские модели важны. И если нам действительно нужны высокое качество языка и выполнение конкретных задач, то стоит ими пользоваться независимо даже от вопроса технологического суверенитета.
Агнешка Карлиньска по моей просьбе также приоткрыла дверь, так сказать, в тренинговую кухню:
Агнешка Карлиньска: Тренинг проходит в два основных этапа. На первом этапе модель должна вообще увидеть очень большое количество текстов на данном языке — в случае польских моделей, конечно, лучше всего текстов на польском языке, хотя на самом деле используются тексты на разных языках. Это необходимо, во-первых, для того, чтобы модель поняла структуру языка, а во-вторых, чтобы приобрела знания о мире в самом широком смысле. Речь идёт о действительно огромном количестве текстов — здесь можно говорить о сотнях миллионов и даже миллиардах текстов и триллионах слов. Второй этап — это этап, когда мы показываем модели, как она должна отвечать. То есть учим её выполнять конкретные задачи, осваивать определённые навыки и выполнять эти задачи заданным образом. Тогда мы показываем модели примеры промптов, то есть запросов к модели, и образцы правильных ответов. Иногда даём и положительные и отрицательные примеры — то есть правильный и неправильный ответ, чтобы научить её отвечать именно определённым образом. И вот это тот момент, когда мы создаём данные уже вручную, иногда используем другие модели для их подготовки. Но именно на этом этапе мы можем научить модель действительно очень конкретным вещам. И именно это очень сильно различает такие модели.
***
А мини-урок инклюзивного языка преподал Конрад Шиллер, заведующий Музеем района Воля.
Конрад Шиллер: Мы привыкли к таким понятиям, как «пожилой мужчина», «пожилая женщина», «пенсионер», «пенсионерка», «человек преклонного возраста», «старик». Но мы приглашаем посетителей нашей выставки поразмышлять над тем, как мы сами хотели бы, чтобы нас называли. И таких мест на выставке довольно много: здесь представлены предложения, оставленные самими посетителями, а также варианты, которые мы придумали, размышляя о том, какими словами можно называть пожилых людей. И здесь встречаются самые разные определения: «эксперты жизни», «зрелые», «взрослые», «люди в возрасте», «рождённые раньше», «сильверы» — то есть различные слова и выражения, которые встречаются и в повседневной речи. Они показывают, что язык пластичен и что мы не можем пользоваться исключительно теми понятиями, которые зафиксированы в словарях. Потому что они нередко тоже кого-то исключают. Например, между человеком 60 и 90 лет — 30 лет разницы. И для шестидесятилетнего человека, который ещё не ощущает себя пожилым, по словарным определениям он уже «сеньор», то есть человек старшего возраста. Но сам он может ещё не чувствовать себя «сеньором». Точно так же девяностолетний человек может сказать: «Ну и что? Я ведь до сих пор езжу на велосипеде, хожу на прогулки, не чувствую себя старым». Хотя его возраст уже, казалось бы, говорит об обратном.
Автор передачи: Ирина Завиша
Слушайте передачу в прикреплённом файле.