Сейчас часто звучит клише: «культура вне политики», «артисты вне политики». Но вы — человек, который называет вещи своими именами. Вы родились в Украине, долго жили в России, сейчас работаете в Голливуде. Как вы сами себя определяете? Кто вы сегодня — не столько по национальности, сколько по внутреннему ощущению?
В любом случае, мы дети того места, где выросли. Это невозможно изменить. Я никогда не пытался представить себя каким-то космополитом, которому все равно, где жить и работать. Я точно знаю, что я киевлянин. Это важная часть моей идентичности. Да, я жил в разных странах — в России, Германии, Америке. Но всегда сохранял в себе то, о чем поется в песне: место, где ты вырос. Это остается с тобой навсегда.
2022 год. Как вы встретили 24 февраля? Когда возникло решение уехать?
У меня даже не было момента «решения» — это стало очевидно сразу. За несколько дней до этого я разговаривал с представителями украинской администрации, в том числе с Андреем Ермаком. Все очень переживали, пытались найти контакты в России, чтобы как-то предотвратить войну. Многие не верили, что она начнется. Я тоже был среди тех, кому это казалось иррациональным — даже если отбросить мораль, это выглядело как стратегическая ошибка.
В ночь на 24 февраля я разговаривал с Ермаком до двух часов. Лег спать. В пять утра мне позвонил сын из Киева. Он сказал: «Началось». Я сначала не понял, он включил звук — я услышал взрывы. Это был момент, когда все стало ясно.
То есть выбора, оставаться или нет, не было?
Дело не только в выборе «уехать или остаться». В России и сейчас живет много людей, которые не поддерживают происходящее — они молчат, живут во внутренней эмиграции. Но для меня такой вариант был невозможен. Я не мог просто спрятаться и делать вид, что ничего не происходит.
Вы не были готовы идти на моральный компромисс?
Нет. В моем случае это исключено.
Вы уехали. Что произошло дальше? Вас судили. За что?
С первого дня я начал писать о войне. Это была моя реакция, моя форма переживания. Когда на твой родной город падают ракеты — город, где ты родился, где похоронены твои близкие — это невозможно игнорировать. Я вел своего рода дневник. Оказалось, его читают. Я писал о происходящем — в том числе о Буче, Ирпене. В итоге меня заочно приговорили к восьми с половиной годам. За тексты и интервью. Почему «кинематографический срок»? Потому что не восемь и не девять лет, а именно восемь с половиной — как фильм «8½». Мне кажется, это была такая зловещая ирония.
Вернемся к сегодняшнему дню. Вы имели отношение к первым попыткам переговоров между Украиной и Россией. По одной из версий, именно благодаря вам на первом этапе появился российский олигарх Роман Абрамович. Как вы сейчас оцениваете ситуацию? Есть ли шанс на завершение войны?
Сейчас переговоров фактически нет. Уже долгое время стороны не встречаются. Да, ожидания есть, разговоры идут, но реального процесса нет. Кроме того, на ситуацию влияет и глобальный контекст — пока сохраняются другие очаги напряжения, добиться прогресса сложно.
Но гипотетически — возможно ли завершение?
Нужно разделять два вопроса: возможность и вероятность. Гипотетическая возможность есть. Мы видим, что позиции России меняются. Например, заявления о том, что они могут не настаивать на некоторых территориях, которые ранее объявляли своими. Это важно. Но если говорить о вероятности — я бы оценил ее сейчас в 10–20%. Не больше.
То есть в этом году завершение маловероятно?
Я бы сказал так: шанс есть, но он пока невелик.
Полностью интервью с Александром Роднянским слушайте в аудиофайле и на YouTube-канале Польского радио на русском